Орина дома и в Потусторонье: Вероника Кунгурцева


Издательство: Время

«Родители» этой книжки — «Витя Малеев в школе и дома», «Алиса в Зазеркалье», а
бабушка — сказка о Семилетке. После того как Орине исполнилось семь, время ускорило свой
бег, и девочка из Поселка в течение трех дней стала девушкой и женщиной. Впрочем, все это
произошло не дома, а в Потусторонье, которое оказалось отпражением прожитой ею жизни.
Орина вместе с соседским мальчиком должна выполнить трудные задания, чтобы вернуться
домой. Только вот не ошиблась ли она в выборе попутчика...

 

Ознакомьтесь с содержимым книги

Открыв глаза, Сана огляделся в поисках обломков бочки, но их не было. Наверное, унесло водой.
Но морем здесь и не пахло, в этом месте не было даже какого ни-то паршивого озерца или
пиявочной лужи... Никакой воды, куда ни кинь взгляд. Он остолбенел, обнаружив, что Берег, куда
его выбросило, геометрически прост. Берег — это куб. Правда, куб не был пустым, по краям он
оказался заполнен различными вещами и предметами, назначение которых ему было смутно
известно. Да и куб, строго говоря, назывался по-другому: да, это жилое помещение, небольшая
комната... Он огляделся: видимо, спальня... Или — детская? Первое, что бросается в глаза —
спирально закрученная, могучая, толщиной в руку, проржавевшая пружина, с крючком на конце,
который вдет в потолочное кольцо, на пружине висит плетеная зыбка, выстланная узорчатым
рядном, с петлей для ноги. Рядом с люлькой, у стены, — железная койка, закинутая лоскутным
одеялом. В следующее мгновение он обнаружил себя сидящим на перекрестии тканых ручек
зыбки, зацепленных за второй крюк, которым заканчивалась пружина, заглянул внутрь — и увидел
туго запеленатого в линялую байку младенца. Ребенок высунул осторожный язычок и зачмокал,
глаза приоткрылись — оказавшись сизыми, цвета дождевой тучи, — взгляд скользнул по нему, как
по пустому месту, вдруг лицо младенца покраснело, исказилось, и детеныш так завопил, что
наблюдатель свалился со своего поста, правда, к счастью, не расшибся. Из световой рамы в
противоположной стене вышла, поспешая, женщина в цветастом халате, включила вокруг себя
яркий свет, вынула головастый сверток из зыбки, косо прижала к себе и, устроившись на койке,
выпростала из-за края ткани маленькую, округлую, с голубоватым руслом вен, с протоками
молочных ручьев, грудь. Сообразительное дитя мигом нашарило ртом спелую ягодину соска. И
зачмокало. Сана — ни жив ни мертв — остался сидеть на стремени зыбки, по инерции
качавшейся вверх-вниз, ожидая, что вот-вот будет обнаружен и раскрыт. Но женщина — не
видела его! Хотя взгляд ее блуждал по комнате, иногда зацепляясь за него — ведь он сидел
прямо перед ней. Он попробовал заискивающе улыбнуться или взмахнуть рукой дескать, привет!
не пугайтесь! — но ничего у него не вышло. Махать было нечем, и улыбаться — тоже. В один
страшный миг он понял, в чем причина: у него отсутствовали руки и рот... да и все остальное
тоже! Выбравшись из бочки, он перестал быть человеком... Каким-то невероятным образом он
ощутил, что из себя представляет: небрежно смотанную, шевелящуюся проволоку, очёски
спутанных облачных нитей — все в наузах, яйцеобразный серебряный вихорь... Таким он себя
понял — но, к счастью, женщина не видела его и таким. Как будто он забился в некую воздушную
щель, в мышиную озоновую нору, в тщательно залатанную прореху здешнего пространства. Сана
закричал — страшнее, чем голодный младенец перед тем, — но эти двое, занятые друг другом,
его не услышали! Он попробовал закрыть глаза, чтобы забыться, — и не сумел, глаз-то не было!
— он вынужден был сидеть и тупо смотреть на кормление. Тогда он решил удалиться и шаровой
молнией выбросился в окошко, не разбив — о, даже и не почувствовав стеклянной преграды, — и
улетел под самую кучу, готовую рассыпаться на множество азбучных снежинок, которые сложатся
внизу в слежавшиеся сугробы никем не понятых книг. Но дальнейшего пути не было: он размо-
тал сам себя до предела... И в один миг очутился там же, откуда прянул: на стремени зыбки. Он
что же — пришит к этому месту?! Сана пригляделся: начаток его проволочного тела тянется из
правого уха младенца... Значит... значит он привязан к Нему?! Как эта гнусная спиральная
пружина, лезущая из потолка, соединена с колыбелью, так и он — с Ним?.. Женщина в это время
положила детеныша на место и, сунув ногу в новехоньком желтовато-белом туго натянутом
шерстяном носке в петлю, стала качать зыбку, напевая:
— Ой-люлёши-люленьки, прилетели гуленьки, стали гульки ворковать, мою деточку качать... И-и!..
Каторжник — вот как это называется! Он — каторжанин, а это — место каторги. Остров. Земля!
Впрочем, младенец мало чем отличается от него, он — тоже прикован к нему, Сане, хотя... хотя и
не знает об этом. Пока.
Тут женщина решила перепеленать новорожденного — Сана с любопытством стал смотреть: под
раскинутой треугольными крыльями байкой обнаружился дурашливый ситец, тоже откинутый
влево и вправо; вздутый от мочи комок желтоватой марли, сунутый младенцу между не
разгибавшихся ножек, женщина достала и вместе с мокрыми пеленками сбросила в угол — а на
свету оказался знак пола. Это была девочка... Тьфу! Он готов был выругаться: только это-го ему
не хватало для полного каторжанского счастья! Оказаться на этапе с женщиной — а младенец
рано или поздно, вернее в свой срок, станет ею, — врагу не пожелаешь! Впрочем, мелькнула
позорная мыслишка, можно ведь освободиться раньше, не мотать срок до конца, это в его
власти...
Но Сана тут же отогнал зудящую мысль: да, в его власти, но... не положено! Женщина вышла,
оставив младенца — замотанного в тугие пелены, точно солдатская нога в портянки, — одного.
Ребенок лежал, уставившись в дощатый потолок с темным лесным рисунком срубленных некогда
сучьев — не имея возможности смотреть куда-либо еще. Сана некоторое время понаблюдал за
девочкой, а потом попытался заговорить — но, как и следовало ожидать, она его не услышала, а
если услышала, то ни словечка не поняла, во всяком случае не ответила, даже взглядом... Пара
фиалковых глаз и крохотный — точно третий глаз — роток, составляли равнобедренный
треугольник лица, с перевернутой вершиной.
Тут он заметил, что с ребенком не все в порядке — знать, младенец не отрыгнул остатки молока,
неопытная мать не подержала дитя столбиком, как положено, не положила на бочок, — и вот
результат: сейчас ребенок — его подотчетный ребенок! — задохнется! Что же делать?
Он испытал вдруг подлинный ужас: этап, не успев начаться, мог закончиться... Хотя сам не далее
как несколько минут назад — мечтал об этом... Но одно дело мечтать — а другое... Или мысль —
его мысль — материальна, и желание тут же исполняется?.. Нужно что-то немедленно
предпринять — но что?! Что он может сделать без рук, без ног?!
Он юркнул в дверной проем, который принял вначале за раму картины, — и оказался в соседнем,
пустующем помещении. Оттуда, уже сквозь мощную преграду печи, — искать легких путей не
было времени, — рванул в кухонный кут: тут сидела разомлевшая преступная мать, преспокойно
попивавшая чаёк пополам с козьим молоком!
Сана, не зная, что предпринять, не нашел ничего лучшего, как вломиться в правое ухо женщины
— нырнул в барабанную полость и, миновав пещеру, по ушному лабиринту, через окно улитки и
преддверный нерв проник в кору головного мозга. Там — голосом самой женщины — он запел
колыбельную: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький волчок и ухватит за
Бочок, и ухватит за Бочок...»
«Ребенка нужно класть на бочок, а под спину — скатанный из пеленок валик...» — всплыла
наконец у беспели спасительная мысль. Женщина тут же подхватилась — и кинулась к
оставленному младенцу: тот уж почти задохся, мать подняла его, перевернула книзу головой и
принялась трясти. Рвотные массы выкинуло наружу — глотка ребенка освободилась для дыхания,
и девчонка тут же заверещала. А Сана, пятясь как рак, выкатился из уха на волю — встряхнулся,
постаравшись вернуть себе прежнее вихреобразное обличье: его заплело в чужой голове
зигзагами, точно высокогорную дорогу.
Он так устал, что не заметил, как откинулся — в последний момент сумев все ж таки закатиться
под кровать, чтоб никому не попасться под ноги. Пришел он в себя от шума голосов и хлопанья
дверей — над ним тюремной решеткой раскинулась проржавевшая сетка кровати, придавленная
периной и провисшая посредине. Младенец преспокойно спал в своей расписной зыбке. Сана
скользнул в прихожую, взлетел — никем не замеченный — на голую, висевшую на длинном шнуре
лампочку — и сверху принялся наблюдать за происходящим.
В дверь ввалилась, отдуваясь, бабка девочки Пелагея Ефремовна: пришла-де с базара, в Агрыз
ходила, десять километров туда да десять обратно, ну-ка посчитай! А ведь не молоденькая уж, но,
слава богу, все яйца продала, пошли нарасхват, ни одного не побила! Мать младенца, суетясь,
помогала бабке снять с плеч котомку, — кликали ее Лилькой. Не успела Пелагея опростать
котомку и с толком рассказать про торговлю, как прибыли еще двое: младшая дочь Пелагеи и
тетка девочки — Люция с мужем Венкой. Дядя и тетя небрежно, но с тайной гордостью вывалили
на длинный стол, застланный клеенкой с выгоревшим рисунком, связки баранок, банки с тунцом и
сгущенкой, пачку индийского чая: дескать, в заводской лавке продавали, на «Буммаше», и это
еще что — Венке, дескать, со дня на день обещаются квартиру дать! Сана заметил, что и вторая
сестра черевоста. Приглядевшись, он увидел и плод: тоже девчонка!
А Лильке было не до гостинцев, не до чужих квартир: не терпелось показать сестре
новорожденную. И вот Люция поспешила в спальню-детскую и, склонившись над зыбкой,
взвизгивая, принялась дивиться на невиданную и неслыханную красоту младенца: дескать, а чей
это у нас такой носишечка, а чьи это у нас такие крошечные пальчики, а чей же это у нас
ротанюшка... Сана успел спланировать ей на макушку и теперь хмурился: с каждым
восторженным словом из глаз женщины сыпались и, буровя кожу его подопечной, проникали в
тело — крохотные создания, похожие на пиявок с оскаленными личиками... Но Пелагея
Ефремовна не дремала: она принялась сплевывать и стучать по столу, а после показала
младшей дочери смачный кукиш: от чего микробные создания истаяли — и, в конце концов,
бесследно растворились в кровотоке младенца.
— Чего ты мне кукиши-то кажешь? — возмутилась Люция. Пелагея в ответ многозначительно
заявила:
— Перо скрипит, бумага молчит...
— Я не бумага, — оскорбилась младшая дочка. — Это на Венкином заводе машины выпускают,
которые бумагу будут делать, а я покамесь не бумага, на мне никто ничего не напишет... И
молчать я не собираюсь! Лиль, а зачем ты ребенка в удмуртской зыбке держишь? — обратилась
тут Люция к сестре, и, понизив голос, добавила: — Скажут, вотянка рыжая...
— С какого боку вотянка-то?! — изумилась мать младенца. — Андрей — русский, я — тоже. И не
рыжая она вовсе, темненькая, вот смотри...
— Мало ли... Найдут, с какого... А волосики у девочки всё ж таки не черные — а каштановые. Эх,
деревня вы, деревня! Не могли в Город за детской кроваткой съездить?!
— Да некогда было... — стала оправдываться Лилька. — Да еще найди-пойди в твоем Городе
кроватку-то, не на каждом ведь углу их продают! И как ее тащить из Города? Лошадь надо просить
в Леспромхозе: дадут — не дадут... А тут Маштаковы за так отдали зыбку. А что: красиво и
удобно!..Сана был совершенно с ней согласен; и еще: в древнем ромбическом узоре покрова
зыбки ясно читалось, что зыбочник, в ней прописанный, будет крепко спать, весел будет и здоров.
— А как назвали ребенка? — подошел замешкавшийся где-то дядя.
И у Саны, как тотчас выяснилось, оказалась непереносимость на спиртной дух: он скатился с
теткиной макушки, попытался вплестись в перекинутую на грудь косицу Люции, — но не сумел и
упал на щеку младенца, где съежился в слезинку, окутанную туманом. И увидел произошедшее с
дядей: пока женщины толклись возле ребенка, Венка успел сбегать в сенцы, там в медогонке
была у него припрятана чекушка, — и хорошенько к ней приложиться.
— Пока никак, — отвечала Лилька. — Ждем отца.
Люция поинтересовалась, когда ж Андрей прибудет?..
Бабка Пелагея отвечала: дескать, батюшке все ведь некогда, экзамены взнуздали, гонят-
погоняют, не дают поглядеть на дитёку!
— Сдаст — и приедет. Скоро уж, — говорила молодая мать. — Зато как выучится — будет
журналистом!
— Хвастать — не косить: спина не болить! — тотчас откликнулась бабка и еще подбавила: — Кем
хвалился — тем и подавился...
А Люция завистливо вздыхала: дескать, небось в столице будете жить — журналы ведь из
Москвы поступают, только там их и печатают...
— А где ж еще-то?! — горделиво поводя плечами, отвечала Лилька. — На самой Красной
площади и поселимся. Дядя Венка вдруг стремительно вышел и вернулся с фотоаппаратом.
Люция поглядела и покачала головой: дескать, вишь, фотик купил, ползарплаты истратил, теперь
забавяется — чисто юный натуралист! Венка, примерившись, щелкнул сестер, склонившихся над
зыбкой, после распеленатого младенца, на щеке которого слезинкой сиял Сана, который, по
примеру сестер, попытался улыбнуться «вылетавшей птичке» — правда, безуспешно.
Сану очень заинтересовал аппарат, запечатлевающий людей в отрезанные миги, — он полетел
вслед за Венкой, а тот велел бабке:
— Ну-ка, теща, улыбочку!
Пелагея, сидевшая на корточках подле печи и совавшая поленья в огонь, обратила к зятю лицо в
дрожащих отсветах пламени и отмахнулась: дескать, вот еще — нашел, кого фотить, иди,
дескать, девок сымай!

Спрашивайте

в аптеках города: Группа «Квэнта» — лучшее лекарство от всего. Только у нас — 25 августа в 18:00
Группа «Квэнта»
Все наши чудные мероприятия

Сюрприз!

издательство "Европа". Что, не ждали? А они тут как тут!
Все наши славные участники

И так бывает

Мой ребёнок ведёт себя странно

Бичом современного общества стали наркотики. К сожалению, чаще всего под влияние наркотиков подпадают подростки. Их психика ещё слаба, критическое мышление не развито. Поэтому уберечь их опасного шага — обязанность родителей.
 
 

Наши любимые партнёры

 

О нас пишут:

 

Произведено Эриком Брегисом