Не опоздать! Юрий Карякин


Издательство: Издательство Ивана Лимбаха

Новая книга Юрия Федоровича Карякина (1930-2011) включает в себя впервые собранные вместе его беседы и интервью, литературную и политическую публицистику 1960-х-2000-х годов. В этих статьях и беседах происходит живой диалог с культурой в ее прошлом и настоящем. Безупречная интеллектуальная честность автора являет собой пример высокой гражданственности и свободы мысли.
Ю. Ф. Карякин закончил философский факультет МГУ. В 1968 году был исключен из партии за антисталинское выступление на вечере памяти Андрея Платонова. В глухие 1970-е годы изучал творчество Достоевского, написал о нем две совершенно оригинальные книги. В 1989 году был избран депутатом Первого съезда народных депутатов; стал одним из создателей общества «Мемориал». В начале 1990-х годов Карякина называли «мотором перестройки»: он выступал на митингах, писал статьи, расширяя территорию гласности и свободы.

 

Ознакомьтесь с содержимым книги

«Я бы назвал наш век оловянным…»
Беседа с Виктором Шендеровичем на Радио Свобода. 2006 год

Виктор Шендерович: Мой гость сегодня в студии Радио Свобода в Москве — Юрий Федорович Карякин. Писатель, литературовед, публицист — так написано в справке в интернете. Добрый вечер, Юрий Федорович. В вашем случае литературовед — слово маловатое. Как-то так вы запомнились большой публике, широкой, которая не читала ваших работ по Достоевскому, вы запомнились отчаянным выкриком «Россия, одумайся, ты одурела?!» в декабре 1993 года по поводу довольно серьезной победы Жириновского1.
(Карякин поправляет: Зюганова и Жириновского.)
Да, такой дуплет был славный. Собственно говоря, этим цугом нас везут, по большому счету, до сегодняшнего времени, где-то между пыльным обкомом и госбезопасностью. Мы так этим цугом и движемся. Прошло двенадцать лет. А тогда искренность вашего восклицания навела на мысль, что для вас произошло что-то новое.
Юрий Карякин: Одновременно и новое, и старое. Когда я увидел их, Зюганова с Жириновским, целующимися, их, всегда ненавидевших друг друга, а в тот момент они были «близнецы-братья», — меня какая-то сила подняла.
Я пошел к микрофону, тогда ведь шла прямая трансляция, и попросил слова. Шел и еще не знал, чту скажу, были только чувства. Но потом вдруг вспомнил Мераба Мамардашвили, с которым учились вместе, работали, дружны были. Так вот, вспомнил, как он незадолго перед смертью сказал: «Если мой народ изберет Гамсахурдиа, я буду против моего народа». И я шел с мыслью напомнить об этом и перевести на свой язык или повторить эти слова. Я их так перевел. Только слова мои всегда вырываются из контекста. Я сказал дословно так: можете вы представить себе, что Солженицын голосует за этих? Или Сахаров? Или Аверинцев?
Россия ведь самая предупрежденная страна. Она предупреждалась и Пушкиным насчет «бунта бессмысленного и беспощадного», и Достоевским с «Бесами», и накануне «серебряного» десятилетия, которое ожидало этих жутких великих потрясений, — помните, у Блока? И вот Россия снова голосует за этих. Это горе.
Виктор Шендерович: Если говорить о социализме и всем том, что за этим следует, XX век дал вовсе не умозрительные примеры. Можно понять, почему лучшие люди России в XIX веке шли в народовольцы и призывали к революции. Но зная, через что прошла Россия под наименованием Советский Союз, можно было уже научиться и без всякого интеллекта, просто на собственной шкуре. Почему же не научились?
Юрий Карякин: У Гегеля есть фраза: «История учит одному — что ее уроки ничему не учат». Это Гегель в предисловии к «Философии истории».
Виктор Шендерович: А мы, Юрий Федорович, диалектику учили не по Гегелю.
Юрий Карякин: Но тут даже Гегель, осмелюсь сказать, не совсем точен. Задумаемся, как передается опыт от поколения к поколению. Хорошо передаются технические, математические знания. Теорему Пифагора можно передать безо всяких личностных усилий, кроме банально интеллектуальных. Но опыт, затрагивающий проблемы нравственности, духовности, социальности, может быть нажит только личным путем и не иначе. Вы можете читать книги о любви, но вы не научитесь любить даже по «Страданиям молодого Вертера», пока сами не влюбитесь, не поймете. Эти знания передаются только личностно.
Почему многие наши старики так цепляются за коммунизм? Потому что нужно иметь огромное мужество поглядеть правде в глаза — это трудно, это дьявольски трудно. Что, жизнь зря прожита, что ли?
Но вот вопрос: почему юные идут в коммунисты? Юнцы не обладают никаким опытом, Октябрьская революция для них — это древняя история.
Виктор Шендерович: Вы знаете, я сам внук восемнадцатилетней девушки, которая боролась с буржуями. И была уверена, что делает правое, благое дело. Эти люди были все-таки абсолютно искренни. А те молодые, что сидят на шашлычках у Путина в Завидово, те, кому кремлевские официанты накрахмаленные подают рыбку, эти люди, я не думаю, что они на что-то пойдут ради какой бы то ни было идеологии.
Юрий Карякин: Вы правы совершенно. Я как раз хотел сказать, что наше поколение испытало потрясение, когда начали возвращаться люди из лагерей. Как говорила Ахматова: та Россия, которая сажала, встретилась с той Россией, которую посадили. Этой встречи, реально переживаемой, у нынешних юнцов не было. А из литературы опыта не получишь.
Виктор Шендерович: Расскажите о вашем опыте. В вашей семье были репрессированные?
Юрий Карякин: Да, один дядька, Афанасий, адъютант Тухачевского, был расстрелян. Другой, Иван, в первый год войны попал в плен, сумел бежать из немецкого лагеря, был героем итальянского Сопротивления. В 1946 году вернулся на родину и тут уже попал в наши лагеря.
Как ни странно, в моей жизни родственники и семья сыграли очень сильную нравственную роль и в то же время задержали мое развитие. Парадокс, да? Потому что отец был честнейшим коммунистом. Когда он стал в министерстве авиационной промышленности в профкоме распределять квартиры, мы с мамой поняли тихо, что нам не обломится. Вот он из таких был. И тетки были такие же. Их честность, их совестливость и меня заставляли не врать и долго верить в коммунизм.
Виктор Шендерович: Хотел вас спросить о годах, проведенных в Праге (первая половина 1960-х), — последней попытке поверить в то, что возможен «социализм с человеческим лицом», вы это наблюдали?
Юрий Карякин: Приехал я туда сибирским валуном, столкнулся с разными взглядами итальянских, французских коммунистов. Камень начал понемногу граниться. Это была мощная школа, как сказано у Бахтина, полифонизма. Но признbюсь, весь период от Хрущева до Горбачева, девятнадцать лет, был для меня и для многих «шестидесятников» периодом борьбы за чистоту ленинизма. Поняли сталинщину — и еще крепче закрылись глаза на ленинские корни.
Виктор Шендерович: Сталин — плохой, Ленин — хороший. В этом я тоже рос много лет.
Юрий Карякин: Мое поколение инфантильным было, несмотря на возраст. А открылись глаза на марксизм лично у меня, когда меня ударило. В 1989 году перенес три инфаркта, потом операцию на сердце в Кёльне. Было нечто вроде встречи со смертью. И вдруг эта встреча со смертью поставила меня в абсолютно другие координаты, и личностные, и интеллектуальные. И вот, завтра мне операцию делать, и пошел я ночью в парк, рядом с домом Лёвы Копелева, который меня принял и поручился за меня перед университетской клиникой Кёльна (сам-то я был гол как сокол и не знал, кто будет платить за операцию). Собирал последние мысли, что ли, в сгусток. И вдруг пересмотрел всю свою жизнь.
Вспомнил другую майскую ночь. 1948 год: мне, ученику девятого класса, поручили сделать доклад о «Коммунистическом манифесте» Маркса (был столетний юбилей). Конечно, и до этого я был уже изрядно сбит с толку школой, пионерством, комсомольством, всей официальной жизнью. Но та ночь, когда я прочитал Коммунистический манифест, оказалась ночью ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА. Я был потрясен. Тогда ночью все вдруг стало ясно, как при солнце. «Первая колонна марширует, вторая колонна марширует, третья... четвертая, наконец, пятая...» Пять формаций...
Все, что я знал по искусству, литературе, все прочитанное ранее вдруг показалось мишурой, все прежние знания — чепухой. Мне вдруг открылась абсолютная истина. Возникла абсолютно не контролируемая самим собой возможность прыгнуть, точнее, перепрыгнуть через века культуры и сразу попасть в избранные из избранных, попасть мгновенно. Искус был слишком велик.
Я вступал в марксизм (как в высший духовный орден) добровольно, не понимая, что я уже запутан и не доброволен. Этим вступлением я сразу становился не то что наряду, а выше всех гениев человечества — немарксистских, антимарксистских, некоммунистических, антикоммунистических и всех прочих. Мне уже незачем было их изучать — просто потому, что марксизм их всех превзошел. А уж вступление в партию (спустя годы) лишь «организационно» закрепляло мое вступление, посвящение — куда? — В ВЫСШУЮ РАСУ! - и ума, и чести, и совести. Можно ли было тогда понять, что все эти три слова были вывернуты? Не ум, а подлейшая хитрость. Не честь, а обоснование «права на бесчестье» (Достоевский), не совесть, а принципиальнейшая бессовестность.
Потом годы труда, раздумий, выскребывания этого марксистского дерьма из своего котелка. Но если быть честным до конца, то очищение произошло в момент моей встречи со смертью. И это было еще и открытием жизни. Никакого тоннеля не было, один свет был безо всякого тоннеля.
Виктор Шендерович: Вступили в марксизм в 1948 году, а выступили в Кёльне, неподалеку от родины Карла Маркса. Выступили в каком году?
Юрий Карякин: В 1990-м, в марте. А помните последние слова «Коммунистического манифеста»? Последние слова: если определить задачу коммунистов, которую мы не будем скрывать от мира (та еще оговорка, все скрывалось потом): уничтожение частной собственности и утверждение общественной собственности. Тут у меня есть маленькое открытие из физики. У магнита — два полюса. Что такое уничтожить частную собственность и оставить только общественную? Сколько ты ни руби магнит, ни отрезай его частную собственность, не может быть магнита без одного из полюсов, не может быть по природе своей. Они отрезали, отрезали... Доотрезались. Откуда теневая экономика? Это все равно, что запретить людям любить.
Но для окончательного расчета с коммунизмом важным стало и другое: долго накапливаемое понимание значения религии. Верующий ты или неверующий - неважно, но без религии не может быть культуры вообще. И Библия, эта книга книг, — на самом деле главный фундамент всех культур, которые потом народились, даже если они не знают о своем происхождении, иногда незаконнорожденном, так сказать. В религии и культуре заданы все духовно-нравственные координаты. А как коммунисты относились к религии? Маркс: «религия — опиум для народа», Ленин переводит это как «сивуха» и потом уже омерзительно: «всякий боженька есть труположество».
Виктор Шендерович: Мы затронули интересную тему. Вы утверждаете, что этика вне религии, вне религиозных координат невозможна. Условно говоря, если человек не крадет, не ворует и не лжет, то он религиозен, потому что выполняет заповеди основные. Недавно прочел известный диалог Умберто Эко с одним кардиналом, который утверждал, что этики вне Бога не существует. А Умберто Эко ему возражал: этика возникает там, где существует другой, где существует вообще взгляд со стороны. То есть человеку стыдно может быть в присутствии другого, даже если этого другого нет здесь, но само существование другого — это некоторая система координат.
Юрий Карякин: У Достоевского есть одно из определений Бога — главная совесть. Ведь совесть — это «со-весть». Веруешь ты втайне или нет, ты все равно даешь весть; и совесть — ты ее заглушаешь, иногда совсем убиваешь, — но все равно это весть. Андрей Дмит­риевич Сахаров не был верующим человеком, но он несколько раз говорил: какой-то большой Икс есть.
Виктор Шендерович: Это его слова?
Юрий Карякин: Примерно, это мой перевод.
Виктор Шендерович: Очень близкие слова в конце жизни говорил Альберт Эйнштейн. Икс, наверное, огромный. И чем больше человек понимает о Вселенной, чем он ближе к Эйнштейну и Сахарову, тем он для него, по Платону, больше, этот Икс. И все-таки это очень любопытный взгляд на религию как некоторый просто сдерживающий момент в человеческом развитии. Нечто, не допускающее до полного безобразия.
Юрий Карякин: Что делает с человеком встреча со смертью? А мы подошли к такому рубежу, когда уже человечество встретилось со своей смертью. Но это не осознается людьми. Это пока осознается в терминах ноосферы, как бы там ни называли. Маркс когда-то сказал: надо, чтобы народ испугался, чтобы родилось мужество спасения. Так вот сегодня нужно, чтобы испугалось человечество, чтобы оно осознало угрозу самоубийства (терроризм, экологические проблемы). Только тогда найдутся силы спасения. Страх действительно бывает спасительным. Адамович очень любил такой пример: немцы сжигают церковь, церковь забита людьми, там сжигают. Железная решетка. Мать, чтобы спасти ребенка, разжимает ее. Вот образ, который должен стать всеобщим.
Виктор Шендерович: Что может, по-вашему, ускорить исторический процесс или хотя бы его сориентировать в каком-то таком направлении — с нашей точки зрения правильном, гуманитарном, гуманистическом?
Юрий Карякин: Вы знаете, я уже много лет назад отказался от общих вопросов, хотя все равно к ним возвращаешься. Скажем, та же интеллигенция. У нас была героическая интеллигенция. Ведь были золотой, серебряный века… наш век я бы назвал оловянным, с золотыми и серебряными вкраплениями. Все-таки, не будь их, не будь Солженицына… Мы же видели, как сначала сотни, потом тысячи людей просвещались. А сейчас парадокс состоит в том, что просвещенная интеллигенция не работает для того, чтобы беспрерывно говорить людям, показывать картины того, к чему мы идем, чтобы возбудить их сознание.
Виктор Шендерович: Понимаете, когда мы начнем перечислять тех российских интеллигентов, которые криком кричат и пытаются что-то сделать, то оказывается, нам хватит пальцев одной руки, ну, двух, если мы возьмем публичные фигуры, которые пытаются противостоять режиму. Все те люди, которые пытаются что-то сделать, так или иначе уместились на вашем небольшом дачном участке во время вашего 75-летия, по моим наблюдениям.
В значительной же своей части интеллигенция если и не подписывает позорных писем в поддержку Путина, то просто молчит.
Юрий Карякин: По моим наблюдениям, смею сказать, никогда не было такого количества знающих и образованных в самом высоком смысле этого слова людей, такого количества, такого качества. Но одновременно безвольных, утомленных и разочаровавшихся. Вот парадокс в чем. Раньше, в советское время, многие не знали фактов, это было простительно, а теперь непростительно, потому что большинство знает азбуку грозящей смерти.
Виктор Шендерович: Азбука грозящей смерти — ничего себе сказано! Это именно что азбука. Это азбука, потому что мы все проходили, все действительно знают. Чем вы объясняете такую абсолютную апатию, почти абсолютную?
Юрий Карякин: Почти необъяснимо. Вы знаете, замечательный, каверзный и глубокий вопрос. Я помню, как я задумался: при Сталине был страх за жизнь, да и то люди как стадо шли на смерть. При Хрущеве, кажется, жизнь была дарована, но возник страх за потерю места.
Виктор Шендерович: Мельчают страхи.
Юрий Карякин: И теперь колесо обернулось, и снова возник страх за жизнь, свою, детей в конце концов.
Виктор Шендерович: Но все-таки не настолько же. Как люди могут не понимать, что именно этим страхом они укрепляют машину, которая действительно приведет к смерти. Мариэтта Чудакова написала: «Команды „ложись“ еще не было, а все легли». Можно было изменить правила игры в 2000-м, можно было не допустить новых правил игры в 1999-м. Но все боялись. Изо всех сил махали руками, звали интеллигенцию, искали подпорки, властям нужны были рейтинги, им нужно было из этого «ничего» сделать «всё». Но почему с такой готовностью, неловко называть фамилии, — но это вполне достойные имена, вполне прекрасные имена, вполне талантливые люди, в каком-то смысле элита, — почему с такой скоростью все рванули? И какой там страх за свою жизнь? Нет, как у Высоцкого: «настоящих буйных мало» и нет вожаков.
Юрий Карякин: Настоящие буйные размножаются почкованием.
Виктор Шендерович: Вы сейчас что-то пишете литературоведческое?
Юрий Карякин: Вы профессиями много меня титуловали и глупо. К вам это не относится, а к тем, кто составляет анкеты. Философ. Какой к черту я философ? Оттого, что какой-то дурак написал мне в дипломе «философ». Все равно, что написать «Платон». Философов я знаю, пожалуй, одного — Мераба Мамардашвили. Публицист? Да подневольный я публицист. И никакой я не литературовед. В самом деле, серьезно, не остря, думал — кто я? Я очень профессиональный читатель. Вот это я у себя отнять не могу. И сейчас занят главным образом такой темой: Достоевский — Гойя — Апокалипсис.
Виктор Шендерович: Такой странный вопрос: вы попробовали снова перечитать Достоевского уже с сегодняшним знанием?
Юрий Карякин: Я беспрерывно только этим и занят и даже сделал открытие: ни черта я в Достоевском не понимал серьезно, все знал и ничего не понимал, потому что не были сняты атеистические очки. Потому что без знания религии, которая в другой художественной форме открыла все законы нравственности… Научно-техническое знание увеличивается, к вашему сведению, каждые пять лет вдвое по отношению к предыдущему всему знанию. Духовно-нравственное к тем тоннам, которые в религии уже заложены, даже гении — и блаженный Августин, и Достоевский, и кто угодно — добавляют граммы.
Виктор Шендерович: А сколько людей читали Библию, по-вашему? Не слышали о существовании, а читали?
Юрий Карякин: Замечательный вопрос. Недавно была конференция в доме Булата <Окуджавы>, и меня спросила его Оля (его жена. — Ред.): «А как ты думаешь, читал ли Булат Новый Завет?». Я: «Может, и не читал, но, во всяком случае, все у него им пронизано». А потом она мне по секрету сказала: «Я выясняла — точно не читал».
Настоящий художник — религиозен, даже если у него нет цитат из Библии. Ведь искусство есть перевод на земной язык религиозно-нравственных истин.
А вот вам под конец дьявольская издевка: Ленин призывал в листовке лить кипяток жандармам на голову, плескать кислоту в лицо и мобилизовывать для этого молодых. «Христа ради, — пишет вождь, — ищите молодых». Даже тут дьявол сыграл шутку: «Христа ради ищите молодых бандитов».

Спрашивайте

в аптеках города: Шоколадоварение — лучшее лекарство от всего. Только у нас — 24 августа в 12:00
Все наши чудные мероприятия

Минута славы:

прямо сейчас Мароканнский Бутик — наш самый популярный участник.
Все наши славные участники

И так бывает

Мой ребёнок ведёт себя странно

Бичом современного общества стали наркотики. К сожалению, чаще всего под влияние наркотиков подпадают подростки. Их психика ещё слаба, критическое мышление не развито. Поэтому уберечь их опасного шага — обязанность родителей.
 
 

Наши любимые партнёры

 

О нас пишут:

 

Произведено Эриком Брегисом